Запреты и предписания

Вопреки традиционным представлениям об изначальном "зоологическом индивидуализме" и бесконечных драках самцов из-за самок, уже у стадных животных существует, как мы видели, некая видовая "социосексуальная матрица", регулирующая их поведение. В человеческом обществе она превращается в "сексуальную культуру", вариативные возможности которой ограничены, с одной стороны, биологической природой человека, а с другой - внутренней последовательностью и логикой культуры как целого. Ядро этой нормативной культуры составляют, естественно, запреты; посредством их общество унифицирует поведение своих членов. Кроме ограничений и запретов, в ней содержатся положительные предписания, указывающие, как можно и должно себя вести, соблюдение которых обеспечивается не столько санкциями извне, сколько внутренними психологическими установками, включая чувства стыда, вины, эстетические чувства и т. п. Трудности изучения "сексуальной культуры", как показал французский философ Мишель Фуко [167], усугубляются тем, что ее предписания всегда неоднородны и неоднозначны. Изучая сексуальные (как и любые другие) нормы и запреты, необходимо учитывать, кем, кому, что, с кем, насколько и почему запрещено.

Запреты, касающиеся мужчин, могут не распространяться на женщин и наоборот. Многие общества, осуждая мастурбацию взрослых, считают ее нормальной для детей и подростков; сплошь и рядом различны нормативные предписания для разных классов одного и того же общества. Запрещение каких-то поступков далеко не всегда совпадает с запрещением говорить о них. Бывают принципиально неназываемые, невербализуемые отношения; их существование общеизвестно, но о них не принято говорить (табу слов) или можно говорить только намеками, посредством эвфемизмов. В то же время есть вещи, о которых можно говорить, но которых нельзя делать. Поведенческие и вербальные запреты всегда соотносятся с определенным контекстом. Так, в современном обществе не принято, чтобы дети и родители (и шире - подростки и взрослые) открыто обсуждали друг с другом свои сексуальные проблемы, со сверстниками же это вполне допустимо.

Различна и строгость запретов: если инцест запрещен категорически, то отношение буржуазной морали к внебрачным связям амбивалентно. Соответствующие нормы не только различны для мужчин и женщин (двойной стандарт), но и противоречивы: официально иметь любовниц запрещено, неофициально это считалось лишним подтверждением вирильности. Иначе говоря, данный запрет распространялся только на официальную сторону жизни.

В древних обществах таких нормативных градаций (не только в сексуальной сфере) было, по-видимому, еще больше. Этнографическая литература, посвященная табу слов и обычаям избегания, рисует чрезвычайно сложную картину. Одни вещи и отношения запрещено называть; другие полностью изгоняются из сознания, объявляются несуществующими, даже самое их существование категорически отрицается; третьи вытесняются в подчиненные, "низшие" слои культуры, проецируются на низшие слои общества или обсуждаются в "сниженной", фривольной, форме; четвертые просто предписывается хранить в тайне и т. д. Санкции за нарушение табу также варьируют от смерти до легкого осуждения или осмеяния.

Хотя сексуальные нормы обычно преподносятся как универсальные, выражающие волю богов, законы природы или интересы общества как целого, за ними всегда скрываются отношения власти: класс или социальная группа, накладывающая те или иные ограничения, получает возможность манипулировать поведением других людей, причем последние зачастую даже не сознают того, что ими манипулируют. Интересно, что в классово-антагонистическом обществе к угнетенным иногда предъявляются более жесткие требования, чем те, на которые ориентируется господстующий класс. Угнетенные видят это, говорят о "развращенности" верхов и тем не менее продолжают ориентироваться на внушаемые заведомо фиктивные нормы.

Самый общий принцип классификации культур по типу их половой морали, принятый в этнографической литературе,- деление на антисексуальные и просексуальные или репрессивные (строгие) и пермиссивные (терпимые). Яркий пример репрессивной антисексуальной морали - средневековое христианство, отождествлявшее сексуальность с грехом. Там, где такая установка реализуется наиболее жестко (кроме средневекового христианства, можно сослаться на этнографическое описание маленькой современной ирландской крестьянской общины Инишбег [256]), половая жизнь в принципе ограничивается браком. Браки здесь заключаются старшими, без учета личных предпочтений жениха и невесты. Ухаживание отсутствует. Существует жесткая сегрегация мужчин и женщин в общественной жизни и в быту. Всякие разговоры на эротические темы, включая сексуальный юмор, запрещены или осуждаются. Даже в браке половые отношения ограничиваются.

Другой пример антисексуальной культуры - микронезийцы, населяющие острова Яп (в западной части Каролинских островов). Эти люди не считали секс грехом, но верили, что половая жизнь делает мужчин слабыми и восприимчивыми к опасным заболеваниям. Женщинам предписывалось избегать сношений не только во время беременности, но в течение нескольких лет после рождения ребенка. Этнографы объясняют жесткость этих антисексуальных норм печальным опытом контактов местного населения с европейцами, в частности распространением венерических болезней. Однако "терапевтическое" воздержание лишь обострило проблему, приведя население острова Яп на грань вымирания [136]. Отрицательное отношение к сексуальности характерно и для традиционной культуры папуасов племени манус (острова Адмиралтейства) , которые считали половую близость даже между супругами позорной и унизительной. У женщин этого народа половая жизнь вызывала отвращение, они терпели ее только ради продолжения рода. Высокая половая возбудимость мужчин считалась проявлением их животности и грубости, а внебрачные связи - преступлением и грехом [253].

Противоположный полюс (крайняя пермиссивность) представляют народы Полинезии. Сексуальность и эротизм здесь открыто поощряются и в мужчинах, и в женщинах. Полинезийский идеал красоты откровенно эротичен. Половые проблемы свободно обсуждаются, выражаются в песнях и танцах. Проявление сексуальности у подростков и юношей считается нормальным и здоровым. Большое значение придаемся сексуальному удовлетворению в браке, внебрачные связи также допускаются [135, 136, 246].

Большинство человеческих обществ расположено, естественно, между этими полюсами, причем отношение к сексуальности зависит от общих свойств образа жизни и культуры. Поскольку сексуальность тесно связана с продолжением рода, которое регулируется специальными институтами брака и семьи, внимание этнографов также было приковано к брачно-семейным отношениям, хотя сексуальность не сводится к деторождению и круг культурных явлений, от которых она зависит, весьма широк. Общее отношение людей к сексуальности в значительной степени производно от их отношения к телу и эмоциям. Человек переживает и осознает свое тело, с одной стороны, как "вместилище" и границу "Я", а с другой - как экспрессивное начало, средство самовыражения. Повышенная озабоченность "закрытостью", соблюдением телесных границ сочетается с эмоциональной скованностью, избыточным самоконтролем. Это проявляется и в культуре. Древнейшее мифологическое сознание не стыдится естественных телесных отправлений, оно открыто кладет их в основу своих универсальных символов. Не составляют исключения и половые органы, которые весьма натуралистически и детально изображаются в наскальных рисунках, статуэтках и т. п. Напротив, табуирование сексуальности почти всегда сочетается с настороженным отношением к наготе и всему телесному низу.

Не менее тесно связана сексуальность с эволюцией игровых, праздничных компонентов культуры. Просексуальные, терпимые общества обычно придают высокую ценность групповому веселью, игре и праздничным ритуалам, в которые вовлекается все население. Характерное для первобытного праздника всеобщее веселье сплачивает людей. Как писал о средневековом карнавале, сохранившем некоторые черты такого праздника, М. М. Бахтин, "даже сама теснота, самый физический контакт тел получает некоторое значение. Индивид ощущает себя неотрывной частью коллектива, членом массового народного тела" [14]. Напротив, антисексуальные установки христианства сочетаются с осуждением веселья и "разгульного" ? смеха; в христианских текстах смеется только дьявол, а Христос никогда не смеялся. Чем жестче аскетизм, тем строже запреты, налагаемые на смех и игровые элементы жизни. Существует, например, определенная связь между аскетизмом русского православия и особенностями древнерусской смеховой культуры [53, 55].

С этим связана и разная степень самоотдачи игровому веселью. В западноевропейском карнавале нет разделения на исполнителей и зрителей. "В карнавале все активные участники, все причащаются карнавальному действу. Карнавал не совершают и, строго говоря, даже не разыгрывают, а живут в нем, живут по его законам, пока эти законы действуют" [14]. На Руси знатные лица сами не участвовали в плясках и играх скоморохов, относясь к ним просто как к смешному зрелищу. Та же сдержанность наблюдается и в изобразительном искусстве: православие никогда не допускало такого телесного обнажения, как католицизм со времен Ренессанса.

Культура не просто запрещает или разрешает те или иные проявления сексуальности, она определяет их социальную, этическую и эстетическую ценность. Дифференцировка сексуальных переживаний и способов их символизации - продукт длительного исторического развития. Древнейшие мифологии еще не знают идеи индивидуальной любви, человеческий организм выступает в них как часть природы, а сексуальность - как всеобщая оплодотворяющая сила. В дальнейшем, по мере становления личности, происходят постепенная индивидуализация и сентиментализация сексуальных переживаний; они включаются в круг наиболее значимых личностных отношений и окружаются ореолом возвышенности. Однако и развитые, высшие культуры трактуют сексуальность далеко не одинаково. Одни культуры подчеркивают преимущественно ее инструментальные аспекты, видя в сексуальности главным образом средство продолжения рода или удовлетворения иных потребностей, другие усматривают в ней самоценное аффективное начало, выражение чувств и эмоций. В обществах первого типа сексуальность обычно подвергается более жесткому социальному контролю и регламентации, чем во вторых. Однако и аффективная сторона сексуальности трактуется по-разному. Большинству восточных цивилизаций чуждо типичное для христианства противопоставление духовного начала материальному, включая антитезу "чистой" духовной любви и "грязной" чувственности. Согласно древнейшим индийским верованиям, представленным в Ригведе (X, 129, 4), "желание" было первичной космогонической силой, создавшей мир. Брихадараньяка Упанишада (VI-III века до н. э.) уподобляет человека, постигающего высшее духовное начало, мужу, пребывающему в объятиях любимой жены (IV, 3, 21). Индийская Камасутра и древнекитайские трактаты, посвященные "искусству спальни" ("фан чжун") дают подробные наставления, как получить наибольшее эротическое наслаждение. "Из мириад вещей, созданных Небом, самое драгоценное - человек,- говорится в одном таком китайском трактате.- Из всех вещей, дарующих человеку благоденствие, ни одна не сравнится с интимной близостью. В ней он следует Небу и копирует Землю, упорядочивает инь и управляет ян. Те, кто постигает ее значение, смогут напитать свою природу и продлить свою жизнь; те, кто упустит подлинное ее значение, нанесут себе вред и умрут прежде времени" [75].

Однако наивно видеть в древней эротологии простой прообраз современных пособий по "технике брака", построенных по типу поваренной книги. Какой бы изощренной ни была эротическая техника древних религий, она не самодовлела, но всегда оказывалась связанной с общими религиозно-философскими ценностями. В ведических, тантристских и индуистских текстах чувственность рассматривается главным образом как средство духовного самораскрытия и освобождения человека. В Китае акцентируются скорее рациональные, инструментальные соображения - удовлетворение любовной страсти полезно для здоровья, получения здорового потомства, достижения душевного равновесия, а также укрепления семьи. Как и прочие элементы китайской культуры, здесь все регламентировано: и коитальные позиции, и количество сношений, и условия зачатия. Принятие чувственности не означает отказа от контроля и самоконтроля. Как гласит один старокитайский текст, "искусство спальни образует вершину человеческих чувств, оно указывает высший путь - дао. Поэтому совершенно мудрые правители древности выработали детальные правила половых сношений, чтобы регулировать внешние наслаждения человека и тем самым умерять его внутренние страсти... Тот, кто управляет своими сексуальными наслаждениями, будет жить в мире и достигнет старости. Если же он отдастся во власть этих наслаждений, пренебрегая изложенными правилами, он заболеет и повредит собственной жизни" [196].

Культура не только регламентирует, но и различает низшие, светские, и высшие, священные аспекты сексуальности. Я уже упоминал, что древние греки никогда не смешивали словесные обозначения священного фаллоса и соответствующего анатомического органа. Разграничения такого рода, за которыми стоят сложные этико-эстетические критерии, существуют и в современном языке (достаточно сравнить понятия "нагое" и "голое"). Даже "просексуальные" религии, признающие ценность половой близости как средства духовного освобождения, отличают ее от экстатических состояний, достигаемых путем самососредоточения, медитации (индийское "самадхи") и т. г. Короче говоря, в сложных культурах физическая сексуальность никогда не рассматривается как самодовлеющая, а только в связи со всей системой общественных отношений и духовных ценностей.

Эти представления отражаются и в эволюции понятия любви. Индивидуальное страстное влечение к другому существу, которого не может заменить никто, существовало, видимо, всегда. Однако каковы бы ни были вариации индивидуальных чувств, архаическое общество не считало любовь необходимой предпосылкой брака или условием счастья. В некоторых языках (например, папуасского племени манус) отсутствует даже слово для обозначения этого понятия. Кое-где любовная страсть считается душевным заболеванием. Некоторые ученые (Питирим Сорокин, Джон Анвин и др.) объясняли отсутствие индивидуальной избирательности свободой нравов, отсутствием запретов на добрачные связи и вообще либеральным отношением к сексуальности.

Однако дело не столько в системе запретов, сколько в уровне развития личности, да и сам культурный канон любви противоречив и неоднозначен. Уже древние греки различали чувственное, телесное влечение и потребность в душевной, психической близости, а также страстную любовь, жажду обладания любимым существом ("эрос") и нежную любовь, где преобладает потребность в самоотдаче, желание раствориться в любимом ("агапе"). "Эрос" и "агапе" не были синонимами чувственных и духовных элементов любви, которые античная культура признает одинаково правомерными, хотя и ставит духовную близость выше телесной. Кроме того, нельзя забывать, что платоновский идеал любви, определяемый как "жажда целостности и стремление к ней" ("Пир", 193а), строится на гомоэротической основе. Объектом чувственной любви, восходящей к "Афродите всенародной" (Пандемос), считает Платон, могут одинаково быть и юноши, и женщины. Эрот "Афродиты небесной" (Урания) восходит к богине, причастной только мужскому началу, поэтому "одержимые такой любовью обращаются к мужскому полу.

отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом" ("Пир", 181b-d). В дальнейшем идея "платонической любви" отделилась от первоначальной гомоэротической основы, зато приобрела болезненный антисексуальный оттенок (принижение или полное отрицание чувственности). Весьма неоднозначны по своему содержанию и такие культурные явления, как "христианская любовь" или "романтическая любовь". Это требует большой осторожности в обобщениях и выводах.

Регулируя мотивационно-ценностные аспекты сексуального влечения, культура и подавно не может игнорировать его социальные формы. Соотношение брачных, добрачных и внебрачных связей - одна из главных проблем сравнительно-исторической социологии сексуального поведения. Поскольку на эту тему имеется большая научная литература [70; 87], я не буду специально обсуждать здесь этот вопрос. Подчеркну лишь, что как ни многообразны формы брака и семьи, все человеческие общества как-то регулировали половые отношения, причем способы этой регуляции зависят от совокупности социально-экономических факторов. Абсолютный промискуитет (полная неупорядоченность половых отношений) учеными нигде не зафиксирован. Правда, оргиастические праздники, когда допускается полная свобода половых отношений, существуют у многих народов мира, но они заведомо временные, да и само это нарушение правил, вплоть до инверсии половых и сексуальных ролей, имеет определенный символический культурный смысл.

Самый древний и универсальный запрет, налагаемый культурой на сексуальность,- правило экзогамии, запрещение браков и вообще половых связей между членами одного и того же рода. Хотя происхождению экзогамии посвящена огромная специальная литература, вопрос до сих пор остается спорным [84, 110]. Одни авторы подчеркивают значение генетических факторов, вред близкородственных браков для потомства. Другие выдвигают на первый план социальные факторы: неупорядоченность половых отношений и сексуальное соперничество самцов делали невозможными стабильную социальную организацию, подрывали единство человеческого стада. Третьи придерживаются психологического объяснения, согласно которому у людей, живущих в тесной близости с раннего детства, не возникает сексуальный интерес друг к другу. Это мнение, высказанное еще Э. Вестермарком, подкрепляется наблюдениями в израильских кибуцах, в которых мальчики и девочки воспитываются совместно и даже спят в общей спальне. Когда они вступают в период полового созревания, их сексуальные интересы направляются на подростков из других групп, а браки внутри собственного коллектива крайне редки. В принципе первая и вторая гипотезы, как справедливо замечает Ю. И. Семенов [70], скорее взаимодополнительны, чем противоположны. Однако вызывает сомнение господство "зоологического индивидуализма" среди пралюдей - ведь определенная социальная организация сексуального поведения существует уже у приматов. Если совместное воспитание в детстве устраняет половое влечение, то строгие культурные запреты на сей счет были бы излишни. Между тем инцест между братьями и сестрами - явление не столь уж редкое не только в мифологии, несмотря на все запреты.

Помимо общих норм экзогамии, всюду, где существует институт брака, проводится какое-то социальное и психологическое различие между брачной, добрачной и внебрачной половой жизнью, причем соответствующие нормы тесно связаны с особенностями социальной системы и культуры. Например, нормы добрачного сексуального поведения статистически связаны с правилами, регулирующими определение происхождения и местожительства; особенностями экономики общества; уровнем его производительных сил; размерами общины; религиозными верованиями; наличием или отсутствием какого-то обмена имуществом при заключении брака; дифференцированной оценкой мальчиков и девочек; участием женщины в производстве средств существования; классовой структурой; степенью строгости половой социализации и с отношением культуры к материнству и деторождению. Сравнительно простые общества обычно склонны к большей терпимости, а более сложные - к нормативному ограничению добрачных связей [116].

Усложнение сексуальных запретов отражает процесс индивидуализации и персонализации соответствующих отношений. В известном смысле его можно считать продолжением биологической эволюции. Как пишет Ю. М. Лотман, "простейшая форма биологического размножения - деление одноклеточных организмов. В этом случае каждая отдельная клетка полностью независима и не нуждается в другой. Следующий этап - разделение биологического вида на два половых класса, причем для продолжения рода необходимо и достаточно любого одного элемента из первого и любого одного элемента из второго класса. Появление зоосемиотических систем заставляет рассматривать индивидуальные различия между особями как значимые и вносит элемент избирательности в брачные отношения высших животных. Культура возникает как система дополнительных запретов, накладываемых на физически возможные действия. Сочетание сложных систем брачных запретов и структурно-значимых их нарушений превращает адресата и адресанта брачной коммуникации в личности. Данное Природой: "мужчина и женщина" - сменяется данным Культурой: "только этот и только эта". При этом именно вхождение отдельных человеческих единиц в сложные образования Культуры делает их одновременно и частями целого, и неповторимыми индивидуальностями, различие между которыми является носителем определенных социальных значений"[54].

Древние культурные запреты дифференцировали права и обязанности разных социальных категорий людей, не придавая значения их индивидуальности, которая осознавалась и проявлялась через нарушение этих правил и этой категоризации. Следовательно, нормативную культуру любого общества нужно изучать конкретно.

Свобода добрачных связей, существовавшая во многих обществах, как правило, предполагалась для людей определенной возрастной категории и в определенной системе родственных отношений. Простые количественные показатели (такой-то процент обществ допускает до- и внебрачные связи, а такой-то их запрещает) не имеют смысла, если они не соотнесены с системой производственных, брачно-семейных и родственных отношений данного общества. Даже в пределах одной и той же культуры обычно существуют разные нормы сексуального поведения для разных категорий людей.

Самое распространенное из таких различий - двойной стандарт, т. е. разные нормы сексуального поведения для мужчин и женщин. В той или иной степени это явление наблюдается почти везде, но одно дело - сексуальные роли, позиции в половом акте, другое - приписываемая мужчинам и женщинам мотивация, третье - право выбирать сексуального партнера и определять характер взаимоотношений с ним. В большинстве первобытных обществ право инициативы, ухаживания, выбора партнера и определения ритма половой жизни в браке принадлежит мужчине. В отношении добрачных и внебрачных связей половая мораль, как правило, снисходительнее к мужчинам. Женщинам добрачные связи разрешали от двух пятых до половины обследованных этнографами бесписьменных обществ, а если считать "терпимыми" общества, которые публично осуждают, но втайне терпят такие отношения, то показатель составит около 70% [182].

Мужчинам добрачные связи разрешаются практически во всех "терпимых" обществах, а в остальных на них смотрят сквозь пальцы. Внебрачные связи в той или иной форме допускаются для женщин приблизительно в двух или трех пятых бесписьменных обществ, а для мужчин - почти везде [116; 182].

На первый взгляд кажется, что это лишь продолжение общебиологической закономерности, но такое впечатление ошибочно. Человеческий брак - не природный, а социальный институт, в развитии которого, согласно теории марксизма-ленинизма, решающую роль играли материально-экономические факторы (частная собственность, право наследования и т. д.). Порабощение женщин, в том числе сексуальное,- реальный исторический факт. В мире животных сексуальное насилие редко, в большинстве случаев самка имеет право выбора. В древнем человеческом браке, где женщин насильственно похищают или покупают, держат взаперти, такой свободы выбора нет. Двойная мораль в отношении супружеской верности, зафиксированная бесчисленными древними кодексами, начиная с законов Ману или Хаммурапи,- плоть от плоти тех же самых социальных условий.

Практически во всех человеческих обществах существует культ мужской сексуальности. Мужские божества и герои наделяются не только внушительными гениталиями, но и исключительными детородными способностями. Индийский бог Кришна имел, согласно традиции, 16 108 жен, каждая из которых родила ему по 10 сыновей и по 1 дочери [118]. Один из персонажей "Тысячи и одной ночи" за одну ночь овладел 40 женщинами, каждой по 30 раз [118]. В культурах, прославляющих сексуальную сдержанность, подобных подвигов, естественно, нет, зато ярко описываются трудности умерщвления плоти и связанные с этим соблазны. Женская сексуальность описывается в целом гораздо сдержаннее. В антисексуальных и антифеминистских культурах, например в средневековом христианстве, существуют два главных женских образа: положительный наделяется чистотой, понимаемой как асексуальность, равнодушие и даже отвращение к половой жизни, а отрицательный персонифицирует гипертрофированный, агрессивный секс, "похоть" и соблазн.

Мифологическое сознание не могло не задаваться и вопросом о специфике мужской и женской сексуальности. В древнегреческой и древнеиндийской мифологии есть сходный миф о мужчине, который по воле богов дважды менял пол. В греческом варианте, сохраненном Овидием ("Метаморфозы" III, 315-338), это предсказатель Тирезий, а в индийском (Махабхарата, XIII) - могущественный царь Бхангасвана. Оценивая свои сексуальные переживания в обеих ипостасях, оба отдают предпочтение женской. По словам Тирезия, женщина наслаждается любовью в 9 раз больше, чем мужчина. Это, естественно, отражает мужскую точку зрения. Поскольку семя, как уже говорилось, наделяется магическими свойствами, первобытное сознание весьма чувствительно к его возможной потере. Это мотивируется, с одной стороны, страхом утраты жизненной силы, а с другой - боязнью колдовства: если в семени содержится весь человек, то враг, овладевший семенем, может заколдовать его. Этим объясняется распространенность табуирования мастурбации. Особенно суровы запреты на сей счет в иудаизме. Общеизвестна библейская (Бытие, 38, 8-10) история об Онане, умерщвленном богом за то, что он изливал семя свое на землю. Хотя преступление Онана заключалось не в растрате семени, а в том, что он ослушался бога - не женился на вдове своего брата, слово "онанизм" стало синонимом самостимуляции. Позже Талмуд вообще запрещает евреям касаться руками полового члена даже при мочеиспускании [118]. Запреты мастурбации в большей или меньшей степени характерны также для христианства, ислама и конфуцианства. Однако и здесь есть вариации. Многие культуры неодинаково оценивают мастурбацию детей и взрослых. Например, мангайцы (острова Кука в Полинезии) считают мастурбацию вполне нормальной для мальчиков и девочек младше 10 лет; подростки старше этого возраста уже начинают гетеросексуальную жизнь, их мастурбация рассматривается как пережиток детства [246]. Сходные установки существуют в Меланезии: мастурбация поощряется у маленьких мальчиков, допускается у подростков и осуждается у взрослых мужчин [135]. Принципиальное различие между детской и взрослой мастурбацией проводило и средневековое христианство [164, 165]. Античная Греция вообще не знала подобных запретов, а тантризм даже поощрял мастурбацию женщин.

Следует еще раз подчеркнуть, что принятые у разных народов нормы сексуального поведения, включая его эротический код и технику, не могут быть поняты из самих себя или общих закономерностей репродуктивного поведения. Они всегда соотносятся со свойствами культуры и конкретного образа жизни. У всех народов мира существуют многочисленные хозяйственные и сезонные запреты, связанные с определенными фазами общественной жизни племени или индивидуального жизненного цикла. Таковы, например, охотничьи табу, запрещавшие половые сношения в период подготовки и проведения охоты, известные у многих народов Америки, Европы, Океании, Африки и Азии [70]. Подобные же запреты существовали и в связи с другими видами общественной деятельности - скотоводством, земледелием, ремеслом, путешествиями, войной и т. д. На первый взгляд кажется, что все это - следствие осознания реального биологического факта: сексуальная активность ослабляет мужчину в ситуациях, требующих мак