Вчера и сегодня

Происходящие в наши дни сдвиги в половой морали и поведении часто называют броским, но не слишком определенным термином "сексуальная революция". Действительно ли это резкая трансформация, "взрыв" традиционных норм или же просто ускоренное продолжение эволюционного процесса, идущего уже несколько столетий? Затрагивают ли эти сдвиги только ценностные ориентации людей или их реальное поведение? Как связаны эти процессы с изменениями в системе половых ролей, положении женщин, структуре и методах социализации детей и подростков? В изучении процессов 30-40-летней давности решающее слово принадлежит, разумеется, социологии, но эмпирические исследования и опросы (типа опросов Кинзи) бессильны определить долгосрочные исторические тенденции. Какой исторический период брать в качестве точки отсчета - эпоху Возрождения, XVII или XVIII век? Знаменовало ли начало буржуазной эпохи постепенную либерализацию половой морали и "эротизацию" культуры, как полагает философ Фуко [167], или, напротив, усиление антисексуальных репрессий, как думает французский историк Жан-Луи Фландрен [164]?

Отношение средневековой культуры к сексуальности было, как известно, амбивалентным. Официальная христианская мораль была аскетической и антисексуальной, осуждая не только "похоть", но и индивидуальную любовь, так как она мешает выполнению обязанностей благочестия. Единственным оправданием половой жизни считалось продолжение рода в рамках церковного брака, но и здесь она подвергалась тщательной регламентации (запрещение сношений по постам и многочисленным праздникам, табуирование наготы, эротической техники и т. п.).

Однако наряду с официальным аскетизмом в феодальном обществе вполне легально существует блестяще описанная М. М. Бахтиным карнавальная культура. Продолжая традиции древних оргиастических праздников, средневековый карнавал допускал и демонстрацию обнаженного тела, и переодевание мужчин в женскую одежду и наоборот, и открытое выражение эротики. Аскеза и карнавал выступали не только как противоположности, символизирующие соответственно духовный "верх" и телесный "низ", но и как чередующиеся и взаимодополнительные элементы определенного цикла по принципу "всему свое время". Более того, церковь сама инкорпорирует в свои обряды некоторые элементы карнавального действия. Повседневный быт, по-видимому, представлял собой своеобразную смесь этих двух миров. Средневековые люди не отличались особой стыдливостью, "факты жизни" свободно обсуждались и в крестьянской, и в рыцарской среде, широко обыгрывались в народном художественном творчестве. По мере развития индивидуальности в средневековой культуре появляется попытка синтеза "духовной" и "физической" любви - куртуазная любовь трубадуров. При всей своей условности и манерности лирика трубадуров возводит любовную страсть в ранг высшего человеческого переживания. Как ни идеален образ Прекрасной дамы, рыцарь смотрит на нее преимущественно "телесными очами" [28, 86]. Хотя куртуазная поэзия оказала громадное влияние на формирование позднейшего европейского идеала любви, она была достоянием очень узкой феодальной элиты и имела мало общего с реальным бытовым поведением.

Буржуазная культура нового времени разрушила биполярную структуру, где наверху была аскеза, а внизу - карнавал. Гуманисты эпохи Возрождения подвергли сокрушительной критике монашеский аскетизм и мораль воздержания. Гуманистический идеал всесторонне развитой гармоничной личности не признает антагонизма между духовным "верхом" и телесным "низом". Именно гуманистическая реабилитация плоти обычно рассматривается историками как начало эротизации культуры. Однако ренессансный дух свободы и раскованности торжествовал недолго. Те же самые силы, которые подорвали власть аскезы, разрушили и ее антипод - карнавальную культуру. Хотя буржуазное общество выступало против феодализма под флагом свободы развития личности, уже в XVI-XVII веках человек начинает трактоваться преимущественно как homo economicus (человек экономический), который реализует себя прежде всего, а то и исключительно, в труде и деловом преуспеянии. Гипертрофированное чувство времени и потребности в достижении (взаимосвязь этих явлений установлена психологами) влечет за собой также изменение соотношения труда и игры, которой отводится теперь подчиненное, ограниченное место (делу время, потехе час). Между тем здоровая человеческая сексуальность органически связана с игрой, праздником, смехом, и подавление любого из этих начал, как правило, сопровождается подавлением других.

Возрождение и не думало подавлять смех, тело, игру и чувственность. Наоборот, оно легализовало их, открыв доступ в "высокую" культуру, но официальная культура в отличие от карнавала всегда регламентирована и подчинена каким-то общим принципам. Когда на смену христианскому аскетизму приходит буржуазная мораль самоограничения, телесно-эмоциональная сторона бытия, включая сексуальность, снова подвергается гонениям. Это хорошо видно на примере эволюции отношения к телу. Средневековая культура была в этом аспекте амбивалентна. На одном полюсе - совершенно бестелесный иконописный лик, на другом - карнавальное, гротескное тело, в облике которого предпочтение отдается "низу" и плотоядно смакуются все его физиологические отправления.

Эпоха Возрождения выработала новый телесный канон, предполагающий "совершенно готовое, завершенное, строго отграниченное, замкнутое, показанное извне, несмешанное и индивидуально-выразительное тело" [14]. Этот образ резко отличается и от иконописного лика с его бестелесностью, и от гротескного тела - открытого, незамкнутого, лишенного жесткой очерченности, слитого с природой. Новый телесный канон был одним из аспектов исторического процесса индивидуализации человека, но содержал в себе определенное противоречие. С одной стороны, тело реабилитировано, его все свободнее изображают в живописи, отдают должное телесным переживаниям, в том числе эротическим. Некоторые классики Возрождения изображают даже вовсе запретные сюжеты ("Леда и лебедь" Рафаэля, гравюры Джулио Романо и т. д.). С другой стороны, тело мыслится как подчиненное рационально-духовной сущности человека, поэтому телесный "низ" и все с ним связанное начинают казаться вульгарными. Традиционное изображение тела в деиндивидуализированном, природно-физиологическом ключе вызывает моральное и эстетическое осуждение. Люди начинают стыдиться своего тела. В XVI-XVIII веках нагота запрещается сначала в общественных местах, а затем становится "неприличной" даже наедине с собой^* (свидетельство тому появление в XVIII веке различных видов ночной одежды - шлафроков, пижам и т. д.). Параллельно табуированию телесных отправлений усиливается цензура над речью. В Средние века и в эпоху Возрождения телесные переживания вербализировались и обсуждались достаточно свободно. Новый канон речевой пристойности начинает искоренять эти слова. "В чем повинен перед людьми половой акт - столь естественный, столь насущный и столь оправданный,- что все как один не решаются говорить о нем без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в серьезной и благопристойной беседе? Мы не боимся произносить: убить, ограбить, предать,- но это запретное слово застревает у нас на зубах. Нельзя ли отсюда вывести, что чем меньше мы упоминаем его в наших речах, тем больше останавливаем на нем наши мысли?" - спрашивал Мишель Монтень^**.

^* (Хотя средневековая культура в целом считала наготу унизительной и стыдной, обнаженное тело нередко фигурировало в публичных церемониях, да и в быту; люди не только купались, но и спали голыми, по нескольку человек в одной постели и т. д.)

^** (Монтень М. Опыты. Кн. 3.- М.- Л.: Наука, 1960, с. 84.)

Языковая цензура неотделима от цензуры над телом. Телесный "жир", который раньше считался признаком здоровья, благополучия и богатства, так что "жирные" ингредиенты составляли важный элемент всех народных праздников (французское выражение - les jours gras), теперь оценивается отрицательно, как и обжорство и прочие излишества. Правила хорошего тона запрещают держать локти на столе, чавкать, рыгать, сморкаться и т. д. Короче говоря, взят жесткий курс на дисциплинирована и языка, и тела. Сексуальность - лишь один из его объектов.

Особенно сильно новые веяния заграгивают педагогику. Средневековый образ ребенка был неоднозначен, амбивалентен. С одной стороны, ребенок считался воплощением чистоты и невинности. С другой стороны, повседневное участие детей в жизни взрослых и весь деревенский уклад быта не позволяли уберечь их от сексуальных впечатлений, да никто, за исключением монахов, и не пытался это сделать. К проявлениям сексуальности у мальчиков относились в общем снисходительно. Мастурбация считалась типичным "детским грехом", а юность - возрастом, когда человек физически не может подавлять своих сексуальных желаний; это даже служило доводом в пользу ранних браков.

В новое время усиливается забота о сохранений "невинности" ребенка, как физической, так и психологической, в смысле "блаженного неведения". Уже в начале XV века доминиканский монах Джованни Доминичи учил, что ребенок вообще не должен различать мужчин и женщин иначе, как по одежде и волосам, обязан спать в длинной рубашке, родители должны всемерно воспитывать в нем стыдливость и т. д. [137].

В XV-XVI веках такие пожелания редко осуществляли. Как свидетельствуют записки личного врача Людовика XIII, в начале XVII века родители и другие взрослые не только свободно обсуждали при детях вопросы пола, но и не видели ничего худого в том, чтобы "поиграть" с гениталиями мальчика, вызвать у него эрекцию и т. п. Однако постепенно нравы менялись. В дворянских семьях детей отделяют от взрослых, доверяя заботам специально приставленных воспитателей. Усиливаются сегрегация мальчиков и девочек, а также запреты на наготу и всякого рода телесное экспериментирование. Янсенистская школа Пор-Рояля (ясенизм - течение во французском и нидерландском католицизме), оказавшая сильное влияние на педагогику нового времени, провозглашает принцип строжайшего контроля за поведением и чувствами ребенка. Ребенок должен быть всегда спокойным, сдержанным, никак не выражать своих чувств. Даже спать он должен так, чтобы тот, кто подойдет к постели, не мог разглядеть форму его тела [137]. Такой же строгий контроль учреждается за чувствами и мыслями подростков.

Если средневековая церковь считала, что юношеские сексуальные желания не могут быть подавлены, то педагогика XVII-XVIII веков настаивает на таком подавлении. В XVII-XVIII веках резко усиливается религиозное осуждение мастурбации, в которой теологи видят уже не простительное детское прегрешение, а один из самых страшных пороков. В XVIII веке к богословским аргументам прибавляются псевдомедицинские. В XVI веке знаменитый итальянский анатом Габриэль Фалл опий (он описал маточные трубы) даже рекомендовал мастурбацию как средство увеличения полового члена у мальчика [137]. В XVIII веке утверждается мнение, что онанизм - опасная болезнь, порождающая безумие и моральную деградацию. Люди были настолько запуганы этим, что применяли для борьбы с онанизмом даже кастрацию. В 1850-1880 гг. чтобы отучить детей от этого "порока", применялись хирургические операции (обрезание, инфибуляция и т. д.), в конце XIX века в моду вошли приборы, напоминавшие средневековые "пояса добродетели", и т. д.

Впрочем, осуждается не только мастурбация. Половое воздержание, которое раньше считалось религиозной добродетелью, необязательной для мирян, в начале XIX века возводится в медико-биологический императив. В биологической ценности "сперматической экономии" никто не сомневается, а приводимые в ее пользу аргументы слово в слово воспроизводят доводы буржуазных экономистов о полезности накопления и сбережения [93]. Расходование семени постоянно сравнивается с тратой денег. Интересно, что вплоть до конца XIX века главным обиходным выражением, обозначавшими английском языке эякуляцию, был глагол "to spend" (тратить) [244].

Репрессивная половая мораль и антисексуальная агитация не мешали тому, что в XVII-XVIII веках в Европе значительно увеличивается количество внебрачных рождений и добрачных зачатий. По подсчетам английского историка и демографа Питера Ласлетта, по крайней мере одна пятая, а скорее даже две пятых всех зачатий в Англии между 1750 и 1800 г. осуществлялись вне брака и вообще женихи и невесты обладали гораздо большим сексуальным опытом, чем принято думать [229]. В американских колониях, где нравы были более строгими, процент беременных невест увеличился с 3,3 в 1680 г. до 16,7 в последней трети XVIII века (данные основаны на подсчете рождений через 6 мес после свадьбы)^*.

^* (Одни историки [320] видят в этих цифрах признак начинающейся сексуальной революции, другие утверждают, что статистика добрачных беременностей на Западе обнаруживает определенную цикличность: в США ее минимальный уровень (около 10% всех первых рождений) приходится на XVII век и середину XIX века, максимальный - на вторую половину XVIII века (около 30%) и современность (20-25%). Эти историки полагают, что половая сдержанность до брака характерна для периодов, когда отношения между поколениями строго регламентированы, семейный контроль за поведением молодежи подкрепляется внесемейными институтами и основная масса населения придерживается более или менее единой системы ценностей. Напротив, рост добрачных связей типичен для периодов, когда отношения детей и родителей двусмысленны и неопределенны, социальные устои моральных норм ослаблены или эти нормы не соответствуют новым условиям повзросления и значительная часть населения не разделяет норм господствующей культуры.)

Содержательная оценка этих тенденций далеко не однозначна. Эдуард Шортер [320] видит в увеличении числа добрачных связей и беременностей доказательство либерализации половой морали и того, что сексуальные потребности стали играть большую роль в повседневной жизни. Фландрен, напротив, объясняет это усилением антисексуальных репрессий, а также рядом социально-исторических обстоятельств [164].

В XVII-XVIII веках ослабевает, а затем и вовсе отменяется ответственность мужчины за соблазнение девственницы (в Среднее века это довольно строго наказывалось). Одновременно повышается средний брачный возраст и увеличивается число холостяков. Средний возраст вступления в Орак в Раннем средневековье точно не известен, но с XV по XVIII век он заметно повысился [164]. Например, во Франции средний возраст вступления женщины в брак повысился с 20 лет в XVI веке до 24-25 лет в XVIII веке. Это значит, что девушки должны были воздерживаться от половой жизни на 5 лет дольше. Брачный возраст мужчины всегда был выше, зато от них не требовали сохранения девственности. В средневековых городах существовали многочисленные, причем дешевые, публичные дома; повседневным бытовым явлением были групповые изнасилования; определенный выход юношеской сексуальности давали и формально признаваемые "королевства шутов", "веселые аббатства" и т. д. Централизация государственной власти и новая половая мораль существенно подорвали эти "вольности". В XVI-XVII веках во Франции постепенно закрываются муниципальные бордели, почти полностью прекращаются уличные насилия, ограничиваются права юношеских организаций. Это подрывает традиционные способы удовлетворения сексуальных потребностей. В то же время индустриализация резко увеличивает приток в города ищущих работы бедных девушек из деревни; они-то и становятся главными жертвами "соблазнителей", причем не в силу собственных сексуальных потребностей, а вынужденно, ради денег, крова или работы, из-за изолированности и социальной беспомощности.

Серьезные споры вызывает и эволюция принятых в народной, прежде всего крестьянской, среде обычаев ухаживания. Шортер [320] считает описанные бытописателями XIX века сравнительно свободные нравы деревенских "посиделок", где юноши и девушки имели довольно широкие возможности для сексуальных контактов (объятия, поцелуи, иногда интимные ласки), за исключением половых сношений, продуктом нового времени. На самом деле, как справедливо замечает Фландрен, такие обычаи, известные не только во Франции, но и в Испании, Германии, Северной Италии, Скандинавских и славянских странах, являются весьма старинными. Почти во всех архаических обществах существовали какие-то формы более или менее свободных добрачных сексуальных контактов между юношами и девушками на групповой основе или в виде пробного брака. По мере христианизации такие обычаи не столько исчезают, сколько камуфлируются, создавая разрыв между официальной и бытовой культурой.

Много примеров такого рода дает русская этнография. Хотя официальная религиозная мораль всячески пеклась о сохранении девственности, народные обычаи были отнюдь не так строги. Повсеместно принятые формы группового общения молодежи ("посиделки", "поседки", "вечерки" и т. д.) не только допускали, но даже требовали некоторой вольности в обращении, так что девушка, чересчур усердно сопротивлявшаяся ухаживанию и шуткам, могла быть исключена из собрания [17]. В некоторых русских и украинских деревнях существовал обычай "подночевывания", или "ночевки", когда парень (иногда даже двое - трое парней) оставался с девушкой до утра. Хотя считалось, что они при этом сохраняли целомудрие, в XIX веке этому мало кто верил [34]. В некоторых календарных и свадебных обрядах сохранялись откровенные пережитки и элементы оргиастических праздников. Например, на русском Севере в конце XIX- начале XX века сохранялись "яровуха" и "скакания", которые Стоглавый собор уже в середине XVI века именовал "бесовскими". "Скакания" происходили накануне венчания в доме жениха, куда молодежь, исключая невесту, ходила "вина пить", после чего все становились в круг, обхватив друг друга за плечи, и скакали, высоко вскидывая ноги, задирая подолы и распевая песни откровенно эротического содержания. Заканчивалось это сном вповалку. "Яровуха" (от языческого божества плодородия Ярилы) состояла в том, что после вечеринки в доме невесты вся молодежь оставалась спать вповалку, причем допускалась большая свобода отношений, хотя ею редко кто пользовался [17]. Это явный пережиток "свального греха", одно из бесчисленных проявлений язычества в православии.

Неоднозначно и народное отношение к девственности. С одной стороны, ее высоко ценят; в русской свадебной обрядности был широко распространен обычай "посада": невеста должна сесть на особое священное место, но не смеет сделать этого, если она уже потеряла целомудрие. Интересно, что такое же требование сохранения девственности предъявлялось и к парню. Если в первую брачную ночь невеста оказывалась нецеломудренной, то ей (в некоторых местах - ее родителям или свахе) надевали на шею хомут, который символизировал женские гениталии и одновременно как бы относил согрешившую к миру животных, не знающих культурных запретов (вспомним сказанное выше о сексуальных запретах как водоразделе между культурой и природой).

Однако в Поморье, "по сведениям конца XIX- начала XX века, на добрачные половые связи молодежи родители и село смотрели сквозь пальцы. Случаи публичного оповещения о "нечестности" молодухи на следующий день после свадьбы были редки... Более того, даже на Поморском и Зимнем берегах, находившихся под сильным влиянием старообрядчества, довольно часты были добрачные ("сколотные") дети, причем и они в редких случаях являлись препятствием к браку" [17]. Как соотносятся тут региональные и исторические различия - вопрос особый, но то, что древние крестьянские обычаи стали в новое время проблематичными, их начали отрицать, осуждать или стыдиться,- свидетельство не либерализации, а ужесточения половой морали.

Различие между половой моралью буржуазного и феодального общества не столько в степени репрессивности или терпимости, сколько в самом отношении к сексуальности и изменении способов социального контроля над ней: место "внешних" ограничений и запретов постепенно занимают "внутренние" нормы, что связано с интимизацией сексуальности и включением ее в круг важнейших личных переживаний.

Развитие человека как личности означало также секуляризацию и обогащение его эмоционального мира [46].

Во французском языке в XVII веке впервые появляется слово "интимность". Слово "sensuel" в XV веке обозначало просто нечто относящееся к чувствам, в XVII веке у него появляется значение "ищущий чувственных удовольствий". Тогда же появляется и слово "tendresse" (нежность). Слово "любовь" ("amour") в языке XVI веке имело преимущественно "духовный" смысл; в сексуальном контексте оно обозначало скорее то, что люди делали (заниматься любовью - "faire l'amour"), чем то, что они чувствовали. Затем его значение начинает меняться. В XVII-XVIII веках, как некогда в античности, возникают напряженные споры о природе любви, соотношении любви и дружбы, чувственного влечения и нежной духовной привязанности.

Сдвиги происходят не только на уровне идеологических представлений, но и в реальном, повседневном поведении людей. В традиционной патриархальной семье отношения супругов были, как правило, лишены не только психологической интимности, но и сколько-нибудь индивидуальной эротической вовлеченности. Выполняя "супружеский долг", люди не особенно разнообразили свои наслаждения (церковь осуждала утонченный эротизм) и уж подавно мужья не заботились о сексуальных переживаниях жен. Ритм супружеской жизни подчинялся репродуктивной функции и строго регламентировался церковными правилами.

Новое время секуляризирует сексуальность и все более отделяет ее аффективную сторону от репродуктивной. Косвенным показателем этого процесса служит выработанный демографией "индекс сезонности" зачатий, т. е. среднее стандартное отклонение от месячной сезонной нормы зачатий (месяц зачатия высчитывается по датам рождения). Оказалось, что и брачная, и внебрачная сексуальная активность в прошлом имела значительно большие сезонные колебания, чем ныне. В 60-х годах индекс сезонности внебрачных зачатий в США и ФРГ составлял всего лишь 4,6-4,9 между тем во Франции и Бельгии в XVIII веке он колебался от 14-15 до 25 [320]. Наибольшее число зачатий приходилось тогда на конец весны и начало лета, что совпадало с наибольшим количеством праздников (я не касаюсь сейчас биологических ритмов жизни). Иначе говоря, ритм сексуальной жизни человека, во всяком случае вне брака, задавался ритмом праздничных дней. Меньшая сезонность сексуальной активности человека означает не только более равномерное распределение ее по месяцам, но и потенциально ее большую индивидуализацию. То, что на нормативном уровне представляется ужесточением "антисексуальных репрессий", психологически означает "интериоризацию страсти" (Фландрен) и "эротизацию культуры" (Фуко). Это разные стороны одной медали. Хотя буржуазная культура табуирует сексуальность и ее открытую символизацию, в XVIII веке наблюдается "настоящий взрыв разговоров о сексе" [167]. Протесты против "замалчивания", "цензуры" - не только реакция на усиление репрессий, но и выражение роста интереса к проблемам пола, причем сами эти интересы и связанные с ними каналы коммуникации стали гораздо более разнообразными.

Средневековье рассматривало половую жизнь главным образом в религиозно-этическом плане. Теперь у нее появляется множество новых ракурсов. В связи с возникновением социально-экономической проблемы народонаселения репродуктивное поведение и рождаемость становятся предметом озабоченности экономистов и демографов. Отделение детей от взрослых и организация более или менее централизованной системы воспитания детей актуализируют проблему полового воспитания, занимающую одно из центральных мест в педагогике XVIII-XIX веков, которая "просвещает" детей и одновременно старается "уберечь" их от сексуальности. С развитием медицины сексуальность становится предметом особого внимания врачей; развитие права побуждает юристов заняться сексологическими проблемами и т. д. Дифференцировка контекстов, в которых обсуждается сексуальное поведение (политико-экономический, педагогический, медицинский, юридический, этический, психологический), помогает осознанию его многомерности.

Средневековая мысль строго различала только "дозволенное" и "недозволенное" поведение; "остальное" выглядело довольно расплывчато. Например, в средневековых текстах, осуждающих "содомию", часто нельзя понять, идет ли речь о гомосексуализме или об анально-генитальном контакте мужчины и женщины. Психологизация сексуальности была большим завоеванием культуры, но она сделала границы между нормой и патологией более расплывчатыми, что вызвало к жизни новые страхи.

В новое время сексуальность становится более гетерогенной, а следовательно - проблематичной. Каждая отрасль знания рассматривает ее со своей специфической точки зрения, т. е. заведомо односторонне. "Педагогизация детской сексуальности" (выражение Фуко) на долгие годы свела ее к проблеме мастурбации; "психиатризация сексуальных наслаждений" подчиняет их псевдобиологическим представлениям о "норме" и "патологии" и т. д. Короче говоря, налицо не столько "подавление" или "замалчивание" половой жизни, сколько формирование иного типа сексуальности. Если Средневековье подчиняло сексуальное поведение индивида задаче укрепления его социальных связей, семейных, родственных и иных, то буржуазная эпоха интериоризирует сексуальность, выдвигая на первый план ценности аффективно-психологического порядка. Это сталкивает ее с проблемой соотношения генитально-эротических и эмоционально-коммуникативных компонентов сексуальности. В XVIII-XIX веках они постепенно превращаются в самостоятельные, противоположные начала, не имеющие между собой ничего общего.

В произведениях сентименталистов и романтиков образ "высокой" любви в значительной степени десексуализируется, ее описывают исключительно в нравственно-психологических терминах уважения, нежности, религиозного экстаза. В этом духе переосмысливается и прошлое. Например, из "куртуазной любви" трубадуров тщательно изымается свойственная ей эротика и она подается как пример исключительно платонического чувства, в основе которого лежат поклонение Мадонне или нормы вассальной верности. Даже классики английского сентиментализма Генри Филдинг и Лоренс Стерн обвинялись в XVIII веке в непристойности; по словам английского критика и публициста Сэмюэля Джонсона, ему не встречалось более развратной книги, чем "Том Джонс", а Т. Д. Смолетт, вняв протестам читателей, убрал около 80 страниц из "Приключений Перигрина Пикля" [339].

Дело здесь не просто в ханжестве, а в формировании особой культурной ориентации, стремившейся перечеркнуть генитальную сексуальность и поднять чувственность до "обнаружения Бога", как писал немецкий философ Фридрих Шлейермахер. Романтический культ любви и любимых пронизан мистическими настроениями. "В романтической любви соединяется учение романтиков о сущности жизни и о долге, мистическая онтология и этика. Любовь для романтика есть мистическое познание сущности жизни; любовь открывает любящему бесконечную душу любимого. В любви сливается земное и небесное, чувственное одухотворено, духовное находит воплощение; любовь есть самая сладкая земная радость, она же-молитва и небесное поклонение" [31]. Однако экзальтированная "святая любовь" не оставляла места для обычной человеческой чувственности. Вытесненная эротика в свою очередь обособляется, обретая собственную подпольную субкультуру, представителями которой были французские "либертины" XVIII века - маркиз де Сад. "Сексуальное подполье", имеющее свои клубы и центры распространения, культивирует все то, что осуждает официальная культура.

Внешне между этими двумя "сексуальными культурами" не было ничего общего, а по сути дела они дополняли друг друга и в каждой были заложены свои "неврозы". Подпольный порнограф и его читатели не в состоянии связать эротические переживания с другими сторонами своей жизни, их сексуальность расчленена на отдельные физиологические элементы. Джентльмен и мистик, наоборот, боятся физической стороны секса. Именно эта ситуация навела