Глава вторая. Милиция нравов

Первую в стране милицию нравов, специализированную службу по предотвращению и пресечению любовного промысла, создали несколько лет назад в Риге.

Читателям-зрителям, знакомым с проблемой проституции исключительно по "Интердевочке" авроровской и "Интердевочке" мосфильмовской, кажется, что весь полусвет сошелся клином на путанах, что проститутки у нас это только путаны, то есть те, которые путаются (так выводит этимологию обрусевшего испанского слова одна остроумная читательница) с иностранными мужиками и гребут с них марки, доллары, франки и другие недеревянные деньги. Но путаны-интердевочки, быстро объяснят вам и в Риге, и в Ленинграде, и в Москве, и в Одессе специалисты по этому вопросу, далеко не самая многочисленная категория лиц, зарабатывающих на жизнь сдачей своего тела внаем за определенную плату. Согласно неофициальной классификации, произведенной современными рижскими Линнеями, путаны относятся к первой категории, высшему разряду, - аристократии, элите, вторая категория - "совпроститутки", третья - "плечевые" (подруги шоферов-"дальнобойщиков"), четвертая - "вокзальные".

Мы еще успеем спросить себя: "Что их толкает на панель?", дивясь очевидной несообразности самой постановки вопроса, - толкает их, а спрашиваем себя. Мы еще успеем спросить: "Что нам с ними делать?", привычно не удивляясь излюбленной нашей мыслительной операции разделения живущих на грешной земле на чистых (нас) и нечистых (их). Мы еще успеем задать все сакраментальные вопросы, которые положено задавать по этой теме, и попытаемся на них, хотя бы в первом приближении, ответить. Но прежде чем спрашивать (самих себя) и отвечать (самим себе), послушаем их. И посмотрим на них, когда они не в "штатском" или бундесовом прикиде, а в отечественных юбчонках, свитерках собственной вязки или больничных байковых темно-бордовых халатах, когда ни румян, ни туши, ни теней, ни помады на их лицах - бледных, несвежих, некрасивых, беззащитных... Полистаем ДОПы - дела оперативной проверки в приемнике-распределителе, побываем в спецбольнице, где лечат от гонореи и сифилиса. Посмотрим на ночных охотниц при свете дня. Посмотрим и послушаем...

- Начните вот с этой особы, - советуют мне в приемнике-распределителе УВД Рижского горисполкома. - Ох, и пудрила она мозги милиции, выдавая себя за свою лучшую подругу.

И из группы ДОПов, доставленных мне для ознакомления по указанию подполковника милиции Петра Васильевича Закутаева, начальника приемника-распределителя, придвигают дело № 86/87 на - назовем ее здесь - Веронику Исаенко^*. Дело заведено 7 декабря 1987 года, Вика родилась 28 февраля 1970 года, стало быть, высчитываю, было ей тогда семнадцать. Два фото, как и положено, анфас и профиль: брюнетка с большими нарисованными глазами, пуговичным носиком - лукавый такой симпомпончик, сдобная такая пышечка. Через три дня, когда мы с майором милиции Федором Яицким совершили небольшое путешествие на трамвае от Центрального рынка, местоположения приемника-распределителя, в конец Московской улицы, где помещается спецвенбольница (или, говоря официально, кожно-венерологический диспансер со специальным режимом), в одной из юных стрекоз, залетевших в кабинет к "оперу" позвонить домой маме, я узнал брюнетку Вику с маленьким точечным носиком. Но подвел похожий носик, его прелестная обладательница оказалась вовсе не Викой, а Жанной, разве что лет ей в декабре 89-го было столько же, сколько Вике двумя декабрями ранее. Впрочем, поездка на Московскую, в спецбольницу, окрещенную аборигенами "триппербаром", у меня по графику через три дня, а пока я сижу в кабинете заместителя начальника приемника-распределителя и листаю ДОП на Исаенко Викторию Витальевну, 1970 г. р., русскую, беспартийную, уроженку Краснодарского края, окончившую девять классов, в настоящее время нигде не работающую...

^* (Имена, фамилии и адреса всех героинь по понятным причинам изменены.)

Опустим предысторию, как лукавая Вика пудрила мозга милиции, - в конце концов дознались инспектора, кого же задержали они 6 декабря в гостинице "Рига" за приставание к иностранному гражданину и попытку пройти с ним в номер.

Что-что, а пудрить мозги и вешать лапшу на уши Вика умела. Ее персональный ДОП - театр одного актера, трансформации и метаморфозы, грех и раскаяние, раскаяние и грех, клятвы переменить образ жизни и снова жизнь в том же образе и новые клятвы - и все истовее, все органичнее, все наполненнее: Элеонора Дузе, Сара Бернар, Вера Комиссаржевская, Людмила Гурченко... Сколько же талантов у нас гибнет! Викуля не одна такая трансформистка, в каждом ДОПе рижской милиции нравов - и драма прожитая, и драма сыгранная. Играть заставляет профессия - играют для клиентов, чтоб были пощедрее, для "оперов", чтобы - поласковее, помилосерднее. Одни, поспособнее, притворяются вдохновенно, врут от души, другие - удручающе тупо, но врут и притворяются все. Профессия такая: обманывать всех - и тех, с кем спишь, и тех, кому отстегиваешь, и тех, от кого бегаешь, а первой, получается, обманываешь себя.

Театр одного актера. Театр для одного зрителя. И этот актер и зритель ты сам, точнее сама.

Этот притворщицкий, этот всеобманный театр вовсе не требует от своих актеров "полной гибели всерьез". Но тем не менее лицедеи погибают здесь не понарошку. Да они скорее всего и не замечают, что погибают, и продолжают притворяться, теперь уже - непогибшими. Жизнь автоматическая, безотчетная. Начинаешь жить этой жизнью, казалось бы, по своей доброй воле, но попадаешь в неволю невыбора (выбирают теперь тебя), неволю зависимости от механизма полулегального промысла и убиваешь самое себя как личность, не имеющую возможности свободного выбора и волеизъявления.

В первой сцене спектакля театра одного актера, разыгранного Викой перед инспектором приемника-распределите- ля, во время "опроса лица" (так называется это действие в плане необходимых мероприятий по части 1 ДОП) действуют: подруга Ирэна, некто Саша без фамилии и особых примет, финн из Финляндии без имени и фамилии и трое пьяных рижан мужского пола. Саша возник, как черт из табакерки, в сквере, где Вика курила на скамейке после отдыха в ресторане "Латвия", пытался подклеить "мочалку", но она облила его презрением: "С советскими не знакомлюсь, понял?" Саша понял и привел откуда-то финна. Финн, сама галантность, пригласил смуглую леди Советов выпить чашечку кофе к себе к номер гостиницы "Рига". Леди согласилась, тронутая джентльменскими манерами иностранца и потрясенная отсутствием оных у трех находившихся под газом соотечественников, пристававших к ней с гнусными предложениями. Вика - согласно "опросу лица" - пришла в гостиницу впервые в жизни, половой близости с иностранцами не имела, только со своими. Начала ее в семнадцать лет, постоянно встречается с постоянным другом, назвать которого, естественно, не может и не хочет. Это первая сцена спектакля: алкогольные напитки употребляю редко, порнофильмы никогда не смотрела, не знаю, где их показывают, в рестораны хожу только по выходным дням.

"Кофе по-фински" не состоялся 6 декабря 1987 года, а 10 февраля 1988 года Вика-Ольга была задержана в дискобаре "Зодиак" в компании иностранцев арабской национальности. "Кофе по-восточному" оформлен соответствующим рапортом сотрудника милиции, проводившего в тот вечер рейд по профилактике заражения СПИДом. В "Зодиак", продолжает она объяснение, приехали с Ирэной хорошо провести время, спряталась в подсобке от проверяющих, потому что задерживалась ранее и испугалась обвинения в проституции. И разумеется, обещание начать новую жизнь: "Постараюсь контакты с иностранцами не поддерживать и в половые связи с ними не вступать".

Вика-Ольга помимо объяснения подписала и документ другого жанра - официальное предостережение, тоже написанное от первого лица: "Мне (имярек), выявленной как лицо, занимающееся проституцией, объявлено официальное предупреждение о недопустимости такого образа жизни. Мне разъяснено, что в случае продолжения занятия антиобщественным образом жизни ко мне будут применены более строгие меры, предусмотренные Кодексом Латвийской ССР "Об административных правонарушениях", ст. 174, ч. 1".

Несмотря на заверения и предупреждения, она продолжала и "поддерживать", и "вступать". Не прошло и двух месяцев после "кофе по-восточному" в "Зодиаке", как с той же Ирэной они были замечены пристающими к иностранцам в парке напротив "Латвии". Обеим были вручены повестки, предписывающие прибыть такого-то числа в уже хорошо им известный приемник-распределитель.

Уже не Вика-Ольга, а только Вика, уже не просто предупрежденная, а и оштрафованная, пространно изложила инспектору повесть своей непутевой жизни. Сошедшие с круга нормальной жизни (и Викина история тут показательна) рано, в нежном детстве, почувствовали себя если не круглыми сиротами, то подкидышами, рано остались без дома, если под домом понимать не только крышу над головой и стены... Ту же Вику мама, устраивавшая свою личную жизнь, подкинула-бабушке в Кемеровскую область, а сама двинулась в Заполярье, на Кольский полуостров, откуда с новым мужем перебралась в Латвию. С мамой Вика жила периодами - в первый класс ходила в Полярном, во второй - в кемеровском шахтерском городке, восьмой закончила в Мурманске и снова была отослана к сибирской бабушке, где отучилась полтора года в ПТУ, да не окончила его, а подалась в Ригу к маме и ее мужу, своему отчиму, капитану третьего ранга. В Риге устроилась на курсы кассиров-контролеров, несколько месяцев поработала в магазине, надоело, уволилась, надумала учиться на проводницу поездную - не приняли из-за слабого зрения... Отношения с матерью хорошие, с отчимом неважные, но у матери и отчима своя жизнь, у нее своя. Они домоседы, она ловит кайф в винном погребе, в "Лире", "Астории", "Зодиаке", знакомится с обучающимися в Риге иностранцами, задерживается в их общежитиях, ставится на учет в районной инспекции для несовершеннолетних - за попытку просочиться в "Ригу" с финским гражданином ее задержат только через четыре месяца.

Мать умоляет милицию спасти дочь - "заставьте ее принудительно работать". Милиция заставляет, трудоустраивает, направляет - сначала как лицо из группы повышенного риска в кожно-венерологическую больницу, где у нее не обнаруживают дурной болезни, а потом в горторг. Вика заявляет, что хочет работать либо в торговле, либо в вен- больнице. На самом деле она не хочет работать ни при какой погоде, ни в какой конторе, ни за какие шиши. Однажды - то ли ей надоело вешать лапшу на уши инспекторам и оперуполномоченным, то ли ее вывела из себя газетная статья о постыдном ремесле, где упоминалась и она, - Вика завелась и выдала "оперу" монолог в духе сатинского: "Работать? Для чего? Чтобы быть сытым? Человек выше сытости!" Вика в школе не проходила "На дне", поскольку окончила всего восемь классов, так что о прямом заимствовании у Горького говорить не приходится. У нее свой опыт, свое разумение: "Обидно, что о нас с подругой в местной газете написали, будто мы этим самым нехорошим ремеслом занимаемся. Можно подумать, что это наша профессия, а мы просто веселились. Дело-то молодое, правда? Так что же, мне теперь никуда не ходить, а только работать, да?.. Но ведь природа создала из обезьяны человека, а не лошадь, чтобы только работать, работать и работать!"

В очередном постановлении о продлении дела № 86/87 от 07.06.1988 говорится: "Отмечая, что в результате принятых мер Исаенко В. В. трудоустроена в пищеторг Ленинского района и забрала из Дома ребенка свою восьмимесячную дочь, принимая во внимание, что гражданка Исаенко лишь в мае с. г. встала на путь исправления, целесообразно продолжить контроль за ее поведением и продлить срок ведения ДОП № 86/87 на шесть месяцев - до 07.12.88..."

Потом снова будут принимать во внимание, отмечать и продлевать...

Восьмимесячная дочь неожиданно появляется в жизни Вики, той жизни, что фиксируется делом оперативной проверки. Дочь не выдумана Викой. Правда, дочь как-то не вписывается в пространство, заполненное "Зодиаком" и "Лирой", "Асторией" и "Латвией", "кофе по-восточному" и "кофе по-фински", венбольницей и оперуполномоченными. Не вписывается, но существует. И не у одной Вики. У многих ее подруг и товарок есть дети. Они сдаются в Дом ребенка, пополняют детские дома, ходят в детские сады, подкидываются на месячишко-другой каким-нибудь сердобольным родственникам, а то и - самый редкий вариант - воспитываются самими мамашами и папашами, коли последние имеются в наличии и проживают на одной территории со своими подругами жизни.

В спецбольнице Вика лежала в одной палате с самой Салмане, Рутой Салмане. Алка из "Лиры" говорила, что Рута самая классная проститутка Риги, лучше всех делает минет, иностранцы от нее в восторге. Она старше Вики, ей немного за тридцать. У нее эффектная внешность киноактрисы, даже бросающийся в глаза физический недостаток не портит ее и, учитывая узкую специализацию Руты, не сказывается на качестве обслуживания. Да и в последнее время она чаще сама не работает, а поставляет иностранцам молоденьких девочек.

Я видел Руту. Чувственный рот. Взор, что зовет и манит. Пока не улыбается, красива. Ее улыбка - гримаса-ошибка, совсем по Слуцкому: "Гримаса - ошибка при улыбке". Блюдца глаз превращаются в щели бойниц, рот твердеет, каменеет - стервозность и властность проступают на лице, проявляются гримасой улыбки.

Рута себя проституткой не считает:

- Я сама выбираю, с кем мне идти, значит, я не профессионал.

Не признает себя профессионалкой и ее коллега, задержанная у вокзала и объявившая во всеуслышание по Латвийскому телевидению:

- Ну какая же я профессиональная проститутка, я - блядь. У профессиональных своя такса за услуги, они себе цену знают, а я готова за стакан, лишь бы налили...

Рута, знающая себе цену, в удачные дни имела от пятидесяти до семидесяти рублей. Она взяла за правило - в день один клиент, не больше. Жадность, философствует Рута, фрайера губит. А она собирается еще долго жить в свое удовольствие, да и детей надо поднимать, их у нее двое.

Жадность, может, и не погубит, а СПИД? "А что СПИД? - вскидывается многоопытная высококлассная Рута. - Видела я по телевизору жертв СПИДа. Пугают нас, бедных, но лично я этого не боюсь".

А Регина Стукалина, восемнадцатилетняя залетная птичка из большого сибирского города, дочь ученой мамы, завкафедрой одного из вузов, больше всего боится этого проклятого СПИДа и посему предпочитает иметь дело только с моряками: "Это безопасно, они проходят обследование на СПИД". Регина с презрением относится к тем своим товаркам, кто тратит все заработанное на шмотки и косметику: "Пусть эти дуры выбрасывают сумасшедшие деньги на французскую косметику, а я мажусь исключительно спермой, это лучше, чем кремы, лучше, чем огуречная или клубничная маска".

Прошу у читателей прощения за эти невкусные подробности и отдельные слова и выражения в тексте - таковы нравы, которыми занимается рижская милиция, такова се ля ви. Ее при желании можно не замечать, при виде ее брезгливо морщиться, но от этого она не исчезнет и не станет благоухать, как розовый куст. Так что, если собрались дослушать наш рассказ до конца, придется немного потерпеть. Полностью на специфический жаргон клиентуры приемника-распределителя и спецвенбольницы я переходить не собираюсь, иначе читатели совсем запутаются во всех этих "химчистках", "сильфсалонах", "отсосонах", "ромашках", "хоровом пении" и т. д. и т. п., но и совсем отказаться от реалий, живых подробностей невозможно, ибо дяденька милиционер говорит, к примеру, девочке - проститутке и наркоманке, начинающей проститутке и наркоманке в спецвенбольнице, куда ее привезли на обследование из притона, где они кололись дрянью, а после занимались "хоровым пением", то бишь "групповухой": "На месте твоей матери я задрал бы тебе юбку да надавал хворостиной по жопе", а девочка соглашается: "Мать еще даст мне, будьте спокойны, она ведь ничего не знает о моих похождениях..."

Ни одна их них, полагает заместитель начальника рижского приемника-распределителя майор милиции Алла Васильевна Гришина, не признается: я - проститутка. Ни одна. Что уж говорить о том, чтобы признать себя сутенершей, бандершей или, как называют Руту Салмане ее юные подружки, бригадиршей.

В отделе специальной службы милиции Риги, созданном для обеспечения Личной и имущественной безопасности иностранных граждан и для выявления нарушений валютных операций, мне рассказали, что в Руте души не чают и совсем еще желторотые иностранные студенты, и их более опытные приятели. "Никаких показаний против Руты (они, разумеется, называли ее настоящим именем) давать не будем". И девочки ее не закладывают. Слушаешь показания, листаешь ДОПы, смотришь снятый скрытой камерой фильм для служебного пользования о рижской милиции нравов, и везде мелькает то имя Руты, то она сама, красивая, пока не улыбается. И вырисовывается незаурядная фигура талантливой бригадирши, умеющей и клиентам потрафить, и младших сестер своих держать в строгости и справедливости. Но майор милиции Анатолий Николаевич Боковец, начальник отдела спецслужбы, не склонен преувеличивать масштаб личности своих подопечных (интерши входят в круг забот его подразделения): "Слишком много о ней разговоров. Преувеличенный резонанс. Можно подумать, Мата Хари или Васса Железнова. А она. просто несчастная молодая женщина. Была замужем, двое детей. Я ее не оправдываю, но когда она выбрала такой путь, то сделала шаг отчаяния".

Из объяснения Руты Салмане в ее персональном деле: "Я в занятия проституцией никого не втягивала, просто девочки группировались вокруг меня в ресторане "Астория". Мы ждали иностранное судно, заранее заказывали столик, платили официанту за столик 50 рублей. Одну из девочек звали Хрюша, фамилии не знаю, другую - Женя, она вышла замуж и уехала в Грецию".

Рута - не залетная птичка, в Риге и родилась. Где родилась, там и пригодилась. Специальность получить не успела, окончила десять классов, и, как писал молодой Виктор Соснора, "пошел я круто, пока, пока, прямым маршрутом по кабакам...". Начинала профдеятельность в кафе "Сигулда". Потом кафе "Лацитис" (наркотики), потом кафе "Таллинн" и винный погреб (водка и американские сигареты) . Родила двух сыновей. Была лишена за аморальный образ жизни родительских прав. В октябре 1987 года находилась в спецвенбольнице на принудительном лечении. Не от диабета, а от гонореи.

Упрятать за решетку занимающуюся проституцией женщину по закону нельзя: к уголовно наказуемым деяниям проституция не относится. Тем не менее и шикарные интерши, и разномастные совпроститутки, и отчаянные "плечевые" ("дальнобойщицы"), и вокзальные доходяги рано или поздно за решетку попадают. Не в тюрьму, а в кирпичное приземистое, напоминающее склад колониальных товаров здание приемника-распределителя на Центральном рижском рынке или в похожий на стандартный хрущевской постройки четырехэтажный жилой дом, но с зарешеченными окнами, оказывающийся при ближайшем рассмотрении кожно-венерологическим диспансером специального режима. Решетки на окнах, хитрые запоры на дверях, кабинет старшего оперуполномоченного уголовного розыска майора Федора Андреевича Яицкого, одновременно и сотрудника приемника-распределителя, - все это приметы специального режима. Сюда направляют женщин из групп риска на обследование и лечение. Принудительное обследование и лечение.

Основная задача милиции нравов - борьба с распространением венерических заболеваний, СПИДа и с проституцией. Гонорею и сифилис лечат тут же, на месте обнаружения. И обязательно всех доставленных сюда проверяют на СПИД.

Вендиспансер начинается - для меня по крайней мере - с кабинета старшего оперуполномоченного уголовного розыска. Кабинет - пожалуй, слишком торжественно для небольшой комнатушки со столом, несколькими стульями, шкафом, тумбочкой с электрочайником и - главное - телефоном. Похожий на голливудскую звезду Майкла Дугласа (вспомните "Роман с камнем" и "Уолл-стрит"), Федор Яиц- кий при всей ястребиности своего облика неискоренимо добр, чем и пользуются его подопечные в темно-бордовых байковых халатах и шлепанцах на босу ногу, заскакивающие сюда позвонить - "мама ждет, надо предупредить"... Майор никому не отказывает, майор входит в их пиковое положение, майор разговаривает с ними жестко, круто, пустых обещаний не дает ("их обманывать нельзя ни в чем, понимаете?"), хотя на месте мамаш этих юных созданий он бы... Впрочем, вы уже знаете, как он поступил бы на их месте.

- ...Позовите Гринблат, да-да, из бухгалтерии. Мама, это я. Нас сегодня... Если ты будешь кричать, я повешу трубку...

- ...Юра, здравствуй. Ну как ты там? Я? Что я? Ладно, замнем для ясности. Слушай внимательно: завтра меня выписывают, повезут на суд, Новый год дома буду, а потом повезут в Лиепаю, там от алкоголизма лечат. Ну, не знаю - радоваться или нет. Когда увидимся? А ты хочешь, да? Тогда в шесть, у планетария, на остановке.

- ...Зой, здорово! Номер наш не забыла, подруга? Тогда набери его и скажи моей мамке, чтобы сегодня вечером приехала и привезла... Она сама знает, что привезти. Меня завтра выписывают. А он придет? Да? Точно? Это же отпад! Отпад, говорю, глухая тетеря. Меня же из-за вас с говном смешали. Когда выйду, я с твоей матерью серьезно поговорю... Ну, хорошо, заинька, всем нашим пламенный привет!

Телефон не умолкает. Иногда сердобольный майор повелительным жестом останавливает очередную просительницу, отправляет ее подождать в коридоре и сам берется за трубку и докладывает лицу, мне неведомому, что перед Новым годом будут стараться всех кого можно выписать...

Приближение Нового года ощущается и в этом мрачноватом заведении. Четвертый этаж, где женское отделение, украшен снежинками на нитях, блестками. Новогодняя стенгазета печатает стихи М. Львова о прекрасных порывах, о счастье... Того и гляди, появятся Дед Мороз и Снегурочка и начнут раздавать подарки и водить хороводы у елки. Но новогодняя идиллия разрушается и зарешеченными окнами, и зычным голосом сестры-хозяйки, выстраивающей ходячих больных в одну шеренгу: привезли "аптеку" и белье, надо разгружать. Бордовые халаты выползают из палат и, увидев гостей, обступают нас с майором, оживляются: "Мужчины пришли! И какие мужчины! Девочки, скорее сюда!.."

Мой Дуглас привычно отшучивается, я ошарашенно улыбаюсь. Конечно, всюду жизнь, но если бы вы почитали истории болезни лечащихся здесь...

Женщины таскают лекарства и белье, принимают процедуры, обедают, листают "Родник" и "Огонек", звонят мамам и подругам. Я слушаю их и читаю истории болезни, читаю и слушаю, слушаю и читаю. Истории их болезней. Истории нашей жизни.

Асунта, 22 года, швея-мотористка, среднее образование, мать - водитель троллейбуса, отца не знает: "Половую жизнь начала с 18 лет, сделала один аборт. Мужчин приводила к своей подруге. Очень сильно пила и все это делала исключительно по пьянке. А сами половые акты не выношу, так как они совершались не по любви, а из-за подарков и денег... Затем села на иглу, кололась у Олега, попробовала с ним жить, но вообще-то мужчины мне надоели".

Мария, 25 лет, швея-мотористка: "У меня сын, внебрачный, ему четыре года. Пила. На иглу села сама, никто не принуждал. Втянулась".

Дзидра, 19 лет, швея, не работает с ноября 1988 года, бомж: "Я родилась в Огре, родители живут в поселке К., а я приехала в Ригу в 1988 году. Здесь начала бродяжничать. Отношения с родителями натянутые. Меня содержат мужчины. Хожу на железнодорожный вокзал, езжу в аэропорт, там завожу знакомства. Пью водку и вино, а фуфыриком брезгую. На сберкнижке у меня на черный день отложена тысяча рублей".

Зинаида, 29 лет, повар: "Мужа убило током, дочери четыре года. Раньше болела гонореей - один раз. Мужчин у меня было порядка двухсот. Когда-то пила все подряд, но уже год не пью - заделалась наркоманкой. Колюсь внутривенно, сама колюсь. Деньги на наркотики беру из пенсии дочери за убитого отца. Мужчин выбираю старше себя, так как у них всегда есть деньги, не то что у сосунков... В настоящее время я беременна, на четвертом месяце".

Иветта, 26 лет, официантка: "В вашей больнице я уже лечилась в 1983 году. Когда-то у меня был ребенок, но умер через две недели после рождения. Наркотики не принимаю. Пью практически всю винно-водочную продукцию. Страдаю похмельем, но не опохмеляюсь, отпаиваюсь кефиром и минералкой. Сколько всего у меня было мужчин, сказать затрудняюсь, а за последние полтора года можно припомнить: пятьдесят человек. Или около того. Я брала только финнов и западных немцев из ресторана гостиницы "Рига" и обычно шла к ним в номера. Снимала и комнату для любовных свиданий. Хозяйка брала с меня за ночь 15 рублей, а с гостей - 200-300 финских или 100-150 западногерманских марок. Валюту сдавала двум знакомым фарцовщикам один к одному; когда их не было, то прямо в "Риге" официантам, знакомым еще по курсам. Работала на пару с Майей В. Знаю из всех девочек Муху и обеих Рит. О преступлениях мне почти ничего не известно. Знаю только, что два фарцовщика, Гинн и Анри, ограбили в Юрмале женщину... Моя цель - выйти замуж за финна и уехать в Финляндию на постоянное место жительства".

Майор Яицкий комментирует:

- Интерши охотно закладывают друг друга, чтобы меньше конкуренции было. А, говорят, это Манька была толстозадая, или там Ритуля-Штырь, или Хромоножка, или вот Муха... Присылают нам конверты с фотокарточками тех, кого надо бы пристроить на лечение, пока они всех не перезаразили. А одна девица, увлекавшаяся фото и, отдадим ей должное, недурно снимавшая, фотографировала своих подруг "при исполнении" и потом их шантажировала: "Родителям пошлю. Ах, не надо, только сырость не разводите, Рига тоже слезам не верит (сама она приехала из Подмосковья). Гоните монету, а не то пошлю..."

Оксана, 20 лет, вязальщица: "Я играла на мужском самолюбии. Одному показывала на другого и говорила: "Это мой муж, одно название, что мужчина, а на самом деле - паровоз, только пыхтит" - и шла с первым, а "мужу" говорила, что "паровоз" тот, второй, и он, конечно, старался и был весь из себя довольный. Словом, все были довольны. Денег я сначала не брала: что ты, какие деньги, я не из таких, не моги подумать... А потом просила - в долг, с отдачей. Давали охотно, посмеиваясь над "мужем". Мама у меня работала в аэропорту, так что я предпочитала летный состав.

Летчики тоже мужчины и охотно клюют на паровозную удочку. Подлечусь, буду пробиваться в стюардессы. Разве это работа для женщины - вязальщица?!"

Майор Яицкий:

- Такие психологи встречаются, словно по меньшей мере на специальных факультетах в университетах обучались. А что, есть и университетские. Одну подругу мы не стали прятать за решетки и засовы, разрешили лечиться на Барбюса, в городском диспансере, - ей сессию в университете сдавать надо, а отсюда на экзамены несподручно выбираться...

Выясняю, что студентке-первокурснице семнадцать лет. Единственная дочь у мамы-врача. Одна из немногих, кто, по собственному признанию, "любит это дело". Одного мужчины ей мало, предпочитает "хоровое пение". Замуж выйти по закону ей еще, между прочим, нельзя. Год надо ждать.

Рано они начинают заниматься "этим делом". И сюда попадают рано. Или мне попали на глаза нетипичные истории болезни и случайно встретилось в коридорах первого отделения слишком много юных особ, а дамы среднего возраста предпочли остаться в тени? Кто бы помог мне прояснить ситуацию?

Врач-дерматовенеролог и нарколог Дайна Калея обстоятельно, опираясь на богатый опыт лечащего доктора, ежедневно имеющего дело с человеческим горем, рассказывает:

- Раньше, то есть пятнадцать лет назад, когда я окончила Рижский медицинский и пришла сюда по распределению, нашими пациентками были в основном пожилые проститутки без крыши над головой. За эти годы наш контингент заметно омолодился. Это говорит о большом неблагополучии в обществе. И самое страшное, что больш